- В сорок третьем.

- А я до войны. Но тем не менее ты сходи в кино, отвлекись.

- Схожу, - неуверенно ответил Данилов.

- Бодрости не слышу в голосе, Иван. Радости нет.

- Отвыкли мы от отпусков. Вы говорите - десять дней, а что я делать буду, не знаю.

- Разберешься. Ну, счастливо, жене кланяйся, будет у меня свободная минута - заскочу. Есть дома-то? - Начальник многозначительно щелкнул пальцами.

- Найду.

- Вот и хорошо. Отдыхай, Данилов.

В комнате стало темно, но он не зажигал света. На это надо было потратить массу усилий: встать с кресла, дойти до окна, опустить светомаскировку, потом вернуться назад и зажечь лампу. Двигаться не хотелось. Хотелось сидеть, смотреть в окно, ставшее почти черным. В квартире поселилась непривычная тишина, только на кухне звонко падали в раковину капли из крана.

Ему было хорошо сидеть вот так, бездумно, расслабившись. Старое кресло, мягкое и просиженное, названное почему-то "вольтеровским", удобно приняло его в свое уютное лоно и, казалось, несло куда-то сквозь полумрак и квартирную тишину.

Нет. Вставать положительно не хотелось. Нечасто за последние годы он мог так вот отдохнуть. С утра после завтрака сесть в кресло, взять пухлый том Алексея Толстого и читать не переставая, не останавливаясь. Найдя особо удачную фразу, Данилов опускал книгу и повторял ее несколько раз, словно пробуя на вкус. И немедленно слова приобретали какой-то особый, дотоле непонятный смысл, звучали совершенно по-новому.

Он так и просидел до темноты, а когда читать стало невозможно, опустил книгу на колени, унесясь в далекий семнадцатый век.

Телефонный звонок был неожидан и резок. И пока Данилов шел к телефону, он подумал, что это первый звонок за весь день.

- Слушаю.

- Витя?

- Нет, скорее я Ваня.

- А Витю можно? - Женский голос был до предела игрив.

- Вот Вити-то у нас и нет.

Ти-ти-ти, - запела трубка.